Челябинский учёный рассказала, как сформировать у молодёжи историческую память

По мнению Натальи Гришиной, главное быть искренними.

Проблема формирования исторической памяти становится одной из тем, на которую государство обращает все более и более повышенное внимание. Не отстаёт от него и экспертное сообщество.

Недавно на площадке «Экспертного клуба Челябинской области»прошло большое обсуждение даты 6 апреля 1654 года, дня подписания царём Алексеем Михайловичем жалованной грамоты гетману Богдану Хмельницкому, которая официально закрепила присоединение области Войска запорожского к Московскому царству.

Члены клуба поделились не только своим мнением относительно значимости этого события, но и рассказали о том, как необходимо создавать историческую память и защищать её от фальсификаций.

Корреспондент Полит74 заинтересовался вопросом и обратился к Наталье Гришиной, декану историко-филологического факультета ЧелГУ, узнав у неё, какими способами можно сформировать историческую память у подрастающих поколений россиян.

О терминах

— В качестве такого ликбеза, что такое в принципе историческая память, как её вот определяют учёные?

— Учёные с понятием исторической памяти работают с точки зрения того, что это разновидность, либо коллективной памяти, либо социальной памяти. Когда мы говорим о коллективной памяти, то речь идёт о том, как в той или иной группе формируется историческое сознание. Если мы говорим о социальной памяти, то речь идет об историческом сознании всего общества. В итоге под исторической памятью подразумевается система массовых представлений и совокупность знаний социума о своём прошлом.

— Получается, что это именно коллективное представление о прошлом, а не индивидуальное?

— Да. В то же время понятно, что есть индивидуальная память и индивидуальные представления о прошлом, формируемые через жизненный опыт человека, через то, как он знакомится с историей своей семьи, например. Но мы должны понимать, что эти представления не могут быть вырваны из социального контекста.

— Хорошо, тогда в формировании этого коллективного представления о собственном прошлом, какова роль знания и роль эмоционального, личностного отношения к этому знанию?

— История как знание и история как память — это разные вещи, хотя и взаимосвязанные. Историческая наука призвана, используя научные методы и источники, объяснять события прошлого, отвечая при этом на общественные запросы. При этом у разного времени свои запросы, и историки по-разному на них отвечают. Кроме того, история как наука, с одной стороны, участвует в формировании исторической памяти на рациональном уровне, а с другой, призвана проверить уже сложившиеся конструкции, основанные на массовых представлениях о прошлом.

При этом если для памяти характерно сохранение эмоционального измерения и личностного отношения к прошлому, то научное знание должно стремиться к объективности и эмоциональной нейтральности. Есть еще одно важное различие. Нам свойственно помнить не все, что-то забывать, отбрасывать. Это черта нашего сознания. Картинка в нём может не соответствовать действительности, но мы её помним. Наука такой роскоши себе позволить не может.

— На мой взгляд у человеческого мозга есть ещё способность не только забывать и путать, но и идеализировать. Например, прошлое. Вот здесь какова может быть проблема взаимодействия между обществом и наукой?

— Сложный момент. Смотрите, если мы говорим об истории как о науке, то научные знания должны соответствовать ценностям науки. Одна из них — это эмоциональная беспристрастность.

Исследователь не может быть эмоциональным, не должен влюбляться в свою тему. Память работает по-другому. Если мы убираем из памяти эмоцию, то зачастую память не будет формироваться. Для неё эмоциональная подпитка очень важна.

Даже когда мы говорим о событиях давно ушедшего прошлого, с точки зрения исторической памяти важно сохранить к ним эмоциональное отношение. С этой точки зрения память и историческая наука важны друг для друга как некие фильтры.

«Подмена» памяти

— Сейчас государство и общество достаточно озабочены проблемами фальсификации истории. Можно ли «подделать» историческую память?

— Мне кажется, государство и общество заботит построение собственных нарративов прошлого. Мы можем говорить о «битве за прошлое». На современном этапе большинство государств занимаются либо политикой памяти, либо исторической политикой.

Мне больше нравится понятие «политика памяти», подразумевающее взаимодействие различных акторов в процессе утверждения массовых представлений о прошлом. А это и государство, и историки, и общественные организации. Это большие ресурсы, это разные институции. Они решают общую задачу сформировать и сохранить историческую память, основанную на национальных интересах и конвенциональных представлениях о прошлом. Соответственно, складывающийся исторический нарратив проходит проверку и осмысливается всеми участниками этого процесса.

Такие институты памяти создаются повсеместно: есть примеры в большинстве европейских стран. В России – это Национальный центр исторической памяти при Президенте Российской Федерации.

Есть ли в этом пространстве место для «подделки»? Думаю, что конкуренция нарративов включает в себя элементы манипуляций с прошлым. Но замечу, как историк, что здесь на помощь нам может прийти как раз наука. Наука опирается на строгую методологию, разностороннюю базу источников, апробацию исследовательских результатов. Проводя строго научное исследование, вряд ли придёшь к фальсифицированному образу прошлого.

Новые авторы или методы

— Хорошо. Тогда, возвращаясь к теме памяти, как сформировать её у молодого поколения, учитывая, что очевидцы события для них, в лучшем случае, прадедушки и прабабушки?

—Я много об этом думала, и с моей точки зрения здесь есть несколько вариантов. Первый – через погружение в семейную историю. Через знание жизненного пути своих предков, совместный поиск документов о них, даже через семейные путешествия по местам, где раньше жили представители старшего поколения семьи. Это всё приобщает к истории.

Второй: молодое поколение созидательное. Оно очень любит познавать через деятельность, поэтому оптимальным было бы привлечение к конкретным мероприятиям, связанным с местами памяти. Мне кажется, это тоже действенный механизм, когда может проявиться интерес к тем событиям, свидетелями которых они не были.

Ну и наконец через формирование эмоционального отношения к прошлому средствами искусства. То есть через просмотр и обсуждения фильмов, художественных произведений, знакомство с литературой. Это рождает эмоциональный отклик и дальше уже выстраивается разговор о людях тех поколений, как о практически ровесниках.

Это тоже такой приём, который, может сделать событие, давно ушедшее близким, понятным и интересным. Потому что 80 лет – это критический срок, когда уходят живые свидетели, и дальше мы уже работаем с ушедшим прошлым.

— Хорошо, что вы упомянули искусство. Как-то я своим студентам поставил в День памяти жертв Холокоста, на мой взгляд, самый сильный фильм о нацизме, «Обыкновенный фашизм». И честно, не увидел у них такого эмоционального отклика, какой был у меня в своё время. Нам нужен новый Ромм или иные способы рассказывать об этом?

— Возможно и то и другое. Здесь наверно срабатывает то, что визуальный ряд этого фильма не соответствует ожиданиям и представлениям современного молодого человека. Это один момент.

Второй же может заключаться в том, что, действительно, нужен другой язык рассказа. Возможно, вашим студентам была нужна дополнительная подготовка для восприятия этой картины.

Наверно это объясняет тот факт, что сейчас идет массовая пересъёмка фильмов, основанных на классических сюжетах. По всей видимости в современной политике памяти есть понимание необходимости иных визуальных образов, более понятных молодому поколению.

— А может быть подрастающее поколение просто уже пресыщено картинами ужасов, учитывая развитие индустрии хорроров. Что об этом думаете?

— Я не искусствовед и не культуролог, мне сложно ответить на этот вопрос. Думаю, что эмоции испытывают вне зависимости от принадлежности к тому или иному поколению. Есть вечные темы, которые найдут отклик у каждого. И даже давно ушедшее прошлое может задеть какие-то душевные струны.

Я часто привожу пример интерактивной выставки полотен, посвящённых Великой Отечественной войне, которая несколько лет назад проводилась в региональном парке «Россия – моя история». Я и мои студенты запомнили не парадные композиции, приуроченные к юбилейным торжествам, и даже не бытовые сценки в окопе, у костра, в окружении однополчан. Нас тронули картины 1960-1970-х гг., где была раскрыта тема одиночества, тема проживания травмы войны ее участниками спустя много лет. Нас эмоционально потрясла эта изнанка войны.

У меня нет готового рецепта, как говорить о прошлом. Надо искать, взаимодействовать, и мне думается, здесь важно не обманывать. То есть не привлекать к мероприятиям ради какой-то галочки или ради соблюдения тайминга, а говорить искренне, размышляя вместе с ребятами. И быть готовыми, что отклик может быть не сразу.