14 ноября 2006, 13:00 Автор: Светлана СИМАКОВА

Звезды Марины Меримсон

Виктор Розов - автор пьесы «Вечно живые», по которой Михаил Калатозов поставил известный всему миру фильм «Летят журавли» - увидел Марину МЕРИМСОН на сцене Красноярской драмы. Говорят, драматург едва дождался конца спектакля, влетел на сцену и стал обнимать Марину: "Миленькая вы моя, да какая же вы замечательная!" Он еще долго вспоминал пронзительную актрису из Сибири, утверждая, что Меримсон переиграла Татьяну Самойлову, что ее Веронику забыть нельзя. Встреча с талантливой, особенной актрисой стала памятной для многих. И сколько было таких встреч! Ведь нынешний сезон уже пятидесятый в театральной судьбе Марины Давыдовны.

Удовольствие и привычки

- 50 лет на сцене. Что значит такой срок для талантливой актрисы? Наверное, имея огромный опыт, имя, роли, можно иногда позволить себе играть машинально, не погружаясь?

- Это не имеет никакого отношения к нашей профессии. Она вся состоит из того, от чего мы сами получаем удовольствие. Но для этого нельзя халтурить. Даже, когда нет сил, даже на последнем дыхании. К тому же я самоедка.

- Кроме самоедства есть еще вредные привычки?

- Курю. Много курю. Пыталась бросить – ничего не получается. А начала курить ради роли. Я играла бригадира Анну («Анна» по пьесе Ганиной). Она командует зэками на стройке, волевая, мощная, обстоятельства ее сделали такой. По пьесе она курит. Причем, как мужик курит. И вот я училась курить, сжигала ресницы, брови. Старалась изо всех сил, но делала это совершенно неумело. И даже чувствовала в зале легкий шумок в ответ на мое неумение.

- Слышала, вы дружили с героиней?

- Кстати, настоящая Анна не курила. А наша встреча была чудом. Редкостная история в жизни актера – встретиться с героем, которого играешь. Пьесу написала журналистка, с Анной она познакомилась в одной из командировок, писала о ней очерк. И вот мы со спектаклем приезжаем на гастроли в Новокузнецк. После спектакля мне в гримерку приносят цветы и там записка: «Вы намного сильней меня. С уважением А.» И телефон. Кто такая, или кто такой? Я позвонила. Мы познакомились. Я была у нее в гостях. Долго сидели, говорили, было такое чувство, что знаем друг друга всю жизнь. Потом переписывались.

- А эта пьеса об Анне была из номенклатурной литературы?

- Нет. Хороший язык. Тема интересная для того времени. Не знаю, как сейчас? Комсомольская стройка, где полно и хороших ребят, и урок. Там все есть – жизнь, трагедия, даже убийство. Это живой, человеческий материал.

- А в номенклатурных спектаклях приходилось играть?

-Куда денешься? И юность, и зрелые годы прошли при советской власти. В театрах была разнарядка – можно было в сезон поставить одну зарубежную пьесу, одну – из классики, а все остальное – совдеповское.

- С каким настроением это играли?

- Но мы ведь воспитывались в это время и в этой стране! Никогда не забуду, как во время репетиции мы узнали, что Гагарин полетел в космос. Что было! Мы все просто взорвались от счастья и гордости – орали «Ура!», визжали. Поэтому и в номенклатурной драматургии мы воспринимали глубоко моральные идеи, они ведь все родом из Библейских заповедей. Идеи-то были глубоко человеческими. А выходить на сцену без желания? Лучше не выходить совсем. Поэтому первым делом начинала искать в своей роли то, во что можно влюбиться.

- Удавалось?

- Конечно. Ведь я верила в эти идеи. А мой папа вообще был в этом плане святым человеком. Как я с ним спорила, когда стала постарше, когда многое поняла. Сними розовые очки, говорила я ему, посмотри, что творится! А он мне в ответ: «Машенька, как же ты будешь дальше жить, у тебя так черно в душе? Без веры нельзя!» Когда началась перестройка – разоблачения, документы, публикации… я сидела у телевизора и думала, как хорошо, что папа всего этого уже не услышит. Но, по сути, я – его дочь. Если несправедливость – полный вперед! Так не должно быть! Не умею я скрывать своих чувств, приспосабливаться.

Девочка с косичками

- Правда, что ваша национальность сыграла негативную роль при поступлении в театральный вуз столицы?

- Не знаю. Об этом не говорили. Склонна думать, что причина была иной. Я приехала поступать сразу после школы. Такая заморенная еврейская девочка, в школьной форме, с двумя косичками. И увидела, какие дивы вокруг меня – с осиными талиями, в юбках-колоколах, с прическами! Они разговаривали с педагогами, как со старыми знакомыми. Меня объял такой ужас – зачем я здесь, какое я ко всему этому имею отношение? И конечно я читала катастрофически плохо. Меня отправили с первого тура. И я вернулась домой.

- Страх так укоренился, что больше не рискнули ехать в столицу? Почему выбрали Ярославль?

- У меня было предчувствие, что в Ярославле мое счастье. Я ведь родилась и выросла в Рыбинске Ярославской области. И думала: вот поступлю, и всегда буду ездить в Рыбинск к родным, к подружкам. А студия при Ярославском театре тогда была, что студия при МХАТе. Ярославский театр тогда гремел на всю страну. Там работали потрясающие режиссеры, роскошные актеры. Мой педагог был выпускником МХАТовской школы. Так что мы воспитывались в столичной манере.

- Вы помните, когда из той девочки в школьной форме с косичками вы стали превращаться в шикарную женщину, актрису?

- Ничего такого, по-моему, не было. Из нас «выбивали» в студии всякое чванство. Даже, если все шло хорошо, тебе давали понять, что завтра может быть иначе. Думай и работай! Поэтому мы вышли из студии как чистый лист, без тени самомнения. И в театрах я работала с такими режиссерами, которые не давали возможности заниматься самолюбованием. Поэтому никакого превращения я не заметила. Да и теперь из меня не выглядывает «актриса с опытом». Чем естественнее ведем мы себя в жизни, тем больше остается сил для сцены. Игрища в примадонн и героев – это как-то смешно. Никогда не забуду. Пришла на автобусную станцию. Утро. Я сонная, без косметики. И вот подсела ко мне бабулька. Разговорились. Вдруг она спросила: «Ты где работаешь-то?» Никогда не говорю о театре, а тут спросонок ляпнула: «Актрисой в театре». С бабкой истерика – как начала хохотать. Тычет в меня пальцем: «Артиска» и покатывается. Так что меня за артистку не принимают.

- Актриса, на ваш взгляд, должна быть красавицей?

- Прежде, конечно, талант. Но хорошо, если при этом есть и внешние данные. Красота ведь понятие относительное. Для одного женщина с крупным носом и огромными глазами – красавица. А другой скажет: «Ужас какой!»

- Кто-то сказал, что красавицей быть трудно.

- Наверное. Надо ухаживать за своей красотой, холить ее, лелеять.

Семейная аура

- Чего не приемлете на сцене?

- Вульгарного осовременивания классики. Когда чеховские герои ходят в джинсиках драных. Может быть, я не современный человек, но мне хочется сказать: вы сыграйте так, чтобы каждый человек думал, что это и про него. Я помню после «Льва зимой» зрители приходили за кулисы и говорили: «Как странно, ведь это такие далекие от нас времена. А смотришь, как будто это в твоей семье происходит». Вот что ценно в классике. Недавно уфимцы привозили к нам спектакль «Ваша сестра и пленница» Елизавету играла потрясающая актриса. И разворачивалась женская судьба, и не было разницы – королева это или не королева. Я перед таким талантом готова встать на колени.

- А это время вас тоже чем-то раздражает?

- Не раздражает главным – время сейчас позволяет быть более открытым. Можно говорить, не опасаясь, что в кутузку посадят. Но в нашей профессии много говорить все равно вредно. В этом плане в театре времена не меняются. Весь ужас в том, что во все времена в нашей профессии каждый выживает, как может. Только сейчас это стало откровеннее.

- Слушаю вас и думаю, наверное, вы не должны были желать своей судьбы детям и внукам. А у вас актерская династия. Отчего так?

- Династия: папа, мама, я, дочь, внук. Я советов не давала. Каждый выбирает дорогу сам. Судьба должна сложиться по разумению твоих детей, а не твоему. Ни Ирочку, ни Валю никто в театральные институты не толкал, никто не готовил их к этому, не занимался с ними специально. Все они делали сами. И выбирали, и готовились.

- Значит, в вашей семье живет особенное отношение к театру, если не возникало отторжения?

- Что говорить, если папа за день до смерти просил врача отпустить его на дневной спектакль. «Я сыграю и вернусь», - говорил он. А с сердцем было так плохо! Не знаю, что это такое – в генах залегло или аура семьи?

Раньше вызывали на дуэль

- Но ведь были же разочарования? Обиды?

- Профессия актера такова – мы зависимы от всего. От расклада в репертуаре, от того, в первом ты составе играешь или во втором. Бывают простои… А первые обиды, действительно, самые болезненные. Мне дали маленькую рольку в «Любови Яровой». Я примерила костюм. У меня были слова на сцене. О, это был праздник. И вот я прихожу на репетицию, а костюма моего нет. Говорят, унесли такой-то, ты играть не будешь… это было потрясением.

- Приходилось поступаться гордостью и просить за себя?

- Никогда ничего не просила. У меня театральная жизнь сложилась счастливо, я никогда не подбирала объедков с барского стола. А травм было много. Самые страшные, когда попирается актерская честь…

Один из периодов своей жизни Марина Меримсон называет жутким десятилетием. В семье случились трагедия за трагедией. И в это время Игорь Владимиров пригласил ее в Ленинград. Она долго не решалась ехать, не стремилась в столицы. Он был настойчив. Наконец, Марина Давыдовна поехала. Все искренне радовались за нее, поздравляли, ведь ее талант был бесспорен. А через год услышала: «Вы нам больше не нужны». Она должна была стать центральной фигурой, но в театр вернулась Алиса Фрейндлих. Двух центров режиссер не признавал.

- Я ничего не сыграла, даже рта на сцене не раскрыла. Раньше за поругание чести вызывали на дуэль…

Потом был кошмар, не поддающийся описанию. Но она выстояла.

-Театр чуть не погубил и театр спас?

- Наум Юрьевич мне предложил восстановить «Татуированную розу». Отказалась. Два раза в одну и ту же воду? А скоро возникли «Звезды на утреннем небе», где была совершенно другая роль. Безумно интересный материал. И я поняла, что не сломалась, что смогу все пережить. Как это важно – суметь пережить!

- А стоит ли за профессию платить всей жизнью?

- Я прекрасно понимаю, что театр не стоит тех жертв, которые мы ему приносим. Я прекрасно знаю, сколько не додано тепла и любви моим родителям – потрясающим людям. Я все прекрасно понимаю, но… театр – это болезнь, наркотик. Наверное, не для всех. Для меня – да.

- Разве не интересно просто жить?

-Без театра? Нет.

Фото Александра СОКОЛОВА.


Яндекс.Метрика
© 2006-2019 «Полит74»
Редакция: info@polit74.ru
Реклама: reklama@granadapress.ru
г. Челябинск