17 декабря 2007, 11:00 Автор: Константин РУБИНСКИЙ

Образ зимы в современной драматургии

Мне захотелось увидеть зиму. Не ту, которая на улице, на каждом шагу, — а её образ, зрительно-символическое «персонажное» воплощение.

Я тут зимнюю детскую пьеску пишу потихоньку, а героиню, символизирующую зиму, не подыскал. Снегурочка — банально, снежная баба — не величаво, снежная королева — набила оскомину. Несколько дней ходил по улицам и искал среди прохожих этот образ — самой зимушки. Оказалось — трудно.

В трамвае ехал на работу, и вдруг гитарист зашёл. На бороде иней, руки — в чёрных обрезанных перчатках, чтобы сподручнее играть было. Глаза счастливые. Здоровый такой мужик лет сорока, «на нём бы пахать», кто-нибудь сказал бы, а он — менестрелем подрабатывает. А что. Тоже дело!

Вообще, я заметил, народ у нас менестрелей любит. Они сейчас часто в общественном транспорте попадаются. И лет им от 7 до 70. Кто с гармошкой, кто с погремушкой, кто с флейтой, кто даже портативный синтезатор умудряется с собой таскать и под него что-то мурлычет. Поют в основном плохо, но с душой. Согласитесь, гораздо приятнее, чем наоборот. Народ-то, «электорат», он всё у нас может простить за выступление с душой. Потому что душу ещё всё-таки чувствовать у ближнего своего не разучились, слава Богу.

А по телеку, который люди нынче смотрят не для того, чтобы уму-разуму учиться, а наоборот, чтобы на его фоне себя умными считать, — там с душой мало кто теперь поёт. Особенно это в День милиции ощущалось. Именитые наши звёзды на сцену выходили, улыбались отменно, в благодарностях милиции рассыпались, а в глазах чернела тоска смертная, и даже белые зубы блестели фальшиво. И вовсе не потому, что милицию у нас не любят. А потому, что вообще искренности как таковой потихоньку разучились. И нельзя это ничем объяснить на логическом уровне. Вон по «Ретро»-каналу показывают иногда передачи 70-80-ых годов, так там певцы и ведущие куда непритворней улыбаются. А здесь — профессиональный оскал, маска, личина — как угодно назови, но на улыбку, о которой ещё крошка-Енот мечтал, не тянет.

Вот у мужичка с гитарой в трамвае улыбка как раз хорошо в бороде сидела. И вообще он как-то к себе располагал. Доброго пути и здоровья пожелал, гитару поднял и затянул: «Крепитесь, люди, скоро лето». Пел хорошо, ей-Богу. И потеплело в салоне. Наледь на трамвайных окнах от избытка чувств подтаивать начала. Люди за монетками полезли.

Некоторые к окошкам отвернулись — но и они слушали. Просто кто-то любит свои эмоции в таких ситуациях скрывать. Потому что хорошо поёт человек, душевно, что называется, по-настоящему.

А в передней части салона, на сидении, которое лицом ко всем обращено, сидела женщина в красивом светлом пальто. Лет пятидесяти. Тонкие черты лица, заострённый нос, губы ниточкой. Властность, нетерпимость были в этом лице. Но вот зазвучали первые аккорды гитары, и лицо съёжилось, будто осунулось; сразу стало видно обилие косметики. Потом оно приобрело выражение яростного бессилия. И пальцами в дорогих перчатках женщина демонстративно пролезла под края своей шапочки и заткнула оба уха. И даже вначале прикрыла глаза. А потом открыла и стала (с запальцованными ушами) прислушиваться: когда же кончится песня. И было в этом поведении столько вызова, столько неприязни и внутреннего ожесточения, что люди, конечно, стали на неё смотреть, потому что, сидя на видном сиденье, она будто демонстративно эту свою неприязнь выказывала.

Пел наш бард не очень громко. Оглушить он её не мог при всём желании. Нет, было тут другое — своеобразная душевная ли болезнь, ненависть к Митяеву, ко всякого рода уличным певцам-«побирушкам», или просто желание отгородиться, смертельная усталость от всякого рода музыки. Она могла работать профессиональной певицей в оперном или филармонии; но люди такого рода обычно снисходительно-насмешливы по отношению к уличным певцам. Открытой неприязни они не выказывают, ибо хорошо знают себе цену.

А песня звучала по-тёплому, почти по-весеннему: «крепитесь, люди, скоро лето», и люди улыбались, сами того не замечая — по-моему, лучшая улыбка на свете.

И вдруг я понял, глядя на страдающую женщину в белом пальто: вот она. Она и есть. Точнее образа не придумать: это Зима. На какой-то короткий момент я с восторгом и ужасом ребёнка поверил, что это действительно так; а потом мне стало её очень жалко. Как ненавистно было ей это упоминание о тёплом и зелёном лете, как тосковала она от добродушного менестреля, греющего пальцы о струны, как молча отрицала улыбающихся в трамвае людей! Конечно, на самом деле она была всего-навсего какой-нибудь унылой эстеткой, — но даже это определение очень точно вписалось бы в образ.

Я подумал, что когда-нибудь нужно будет написать совсем другую детскую сказку. Не про декабрь, а про март. Про то, как все с радостью встречают Весну, а один чуткий персонаж (какой-нибудь самый невзрачный заяц) жалеет строгую, прекрасную, побеждённую всеми Зиму, которая «недаром злится». Жалеет её, потому что она похожа на тоскливую, суровую, но знающую своё дело учительницу, уходящую на пенсию. И, может быть, он дарит ей подснежник. Или даже целует её. Или исполняет ей какую-нибудь песню, наподобие песни бородача. И Зима не затыкает уши.

Ещё я подумал, что этой женщине на переднем сиденье тоже хорошо было бы подарить цветок или сказать тёплое слово. До сих пор корю себя, что не решился.



Яндекс.Метрика
© 2006-2018 «Полит74»
Редакция: info@polit74.ru
Реклама: reklama@granadapress.ru
г. Челябинск