23 апреля 2007, 10:00 Автор: Константин РУБИНСКИЙ

Уход по расписанию

На днях меня спросили, где бы я хотел умереть. В смысле — в родной, но грязной России или на далёкой, но чистой чужбине? На плохо вымытой простыночке местной больницы, под родной матерок врачей? Или на идеально чистом белье персональной палаты, в окружении чужих лиц и чужой аккуратной речи?

К слову сказать, бельё там действительно идеальное. Если на нём появляется хоть малейшее пятнышко — чая, крови или микстуры — его тут же меняют на другой комплект, вместе с наволочкой и полотенцем.

Моей знакомой удалось побывать в онкологии в Швейцарии. Её опухоль оказалась доброкачественной. Опухоль её соседки — нет. Как только соседке сообщили результаты обследования, к ней сразу пришли сначала два штатных психолога, потом монахиня, потом специальная тётенька из общества неизлечимо больных. «Добро пожаловать в наш клуб». У них там правило: ни на минуту не оставлять в покое людей, узнавших страшную новость. Чтобы не зациклились. Не приуныли. Не вспомнили о страшном смысле смерти и не менее страшном — жизни. В общем, это, наверное, правильно и гуманно.

А потом, рассказывает моя знакомая, для этих безнадёжных начинается так называемый коридор онкологии. Очень аккуратный, благопристойный, тихий.

Представьте длинный коридор с двумя рядами палат. В его конце — выход в морг. А в палатах лежат люди с разной степенью тяжести. В начале коридора — кому ещё не так плохо. А чем дальше — тем хуже и хуже.
И, когда у человека начинается очередной приступ, очередное ухудшение, ему вкалывают успокоительно-усыпляющее, а затем опрятно берут и перекладывают в палату, которая чуть дальше по коридору. И он, очнувшись, понимает: ещё на шаг приблизился к финалу. И вот так, почти каждый раз теряя сознание, он оказывается в другой палате. И чувствует, несмотря на мягкие тапки медсестёр, на безупречную плавность каталок, на запах фруктов, перебивающий дух медикаментов, на свежее бельё и ковры, — чувствует, что эта последовательность неумолимо ведёт его туда, куда он идти не хочет.

И потом — последняя комната перед выходом из коридора. Хотя ему никто ни о чём не говорит, он понимает, очнувшись, что следующей палаты не будет. Стены тут обиты мягким, за ширмочкой дежурят, родным уже разрешается приходить круглые сутки. Просто рай.

Но когда я думаю об этой чистой, аккуратной, ухоженной, корректной смерти, об этой смене кругов ада, рассчитанной, как по часам, об этом всеобщем понимающем молчании, под которое больного на бархатной каталке медленно и дифференцированно перекладывают во всё более «безнадёжные» палаты, меня охватывает суеверный, панический ужас. Есть в этом что-то от «канцеляристки-смерти» Арсения Тарковского — бюрократки, устало и казённо прописывающей в небесные чертоги очередного «клиента». Что-то неживое, почти нечеловеческое, проступает в этом неумолимом расписании заранее намеченного маршрута. Всё уже спланировано, он никогда не проделает этот путь по коридору назад. И он это знает.

Я не утверждаю — Боже упаси, — что в нашей больнице умирать приятнее. Наверное, я хочу просто ответить на вопрос. Мне безразлично, где это случится. Я знаю, что везде будет неважнецки, потому что смерть сдирает все покровы. И непреклонность расписания, аккуратность персонала только обостряют чувство ухода. А качество простынок, боюсь, не будет в этот момент определяющим фактором уровня жизни (смерти). Какая разница — обшарпанная совковая палата или приятная европейская?

В самом начале жутких девяностых некоторые старики в России заказывали себе гробы при жизни, боясь, что после смерти их не удосужатся достойно похоронить. Эти гробы стояли у них прямо в квартирах. И кто-то из стариков комментировал: «Ну и что вы морщитесь? Проще надо ко всему этому относиться!» А мне всегда хотелось ответить: «Действительно! Проще к этому надо относиться! Зачем так носиться со своей смертью ещё при жизни?..»

…Моя бабушка, умершая на сто втором году, видела перед уходом уфимский сад своего детства, газоны и цветники, считала ступеньки перед входом на террасу отцовского дома, вспоминала, где растут у них яблони, где вишни, какая рыба водится в пруду. Дом моего прапрадеда в Уфе давно сломан, с той поры прошёл целый век, а она видела всё с чёткостью фотокарточки и даже рассказывала об этом нам. Думаю, она сейчас в этом саду.

Может, я ещё чего-то не понимаю в жизни и смерти, но мне всё равно, в какую палату, в какой гроб, в какую землю и с какой надписью на плите.

Мне не всё равно, в каком саду я окажусь.


Яндекс.Метрика
© 2006-2018 «Полит74»
Редакция: info@polit74.ru
Реклама: reklama@granadapress.ru
г. Челябинск